В нынешнее время, когда музейщикам непонятно, кого выставлять и по какой причине (ну с памятными датами – родился, умер – все ясно), Илья Машков абсолютно комфортная фигура для экспонирования.

Революционный в молодости (эстетически, конечно), народный художник из глубин (родился в глухой станице области Войска Донского), в зрелые годы добропорядочный советский мастер с брюшком признаний, правда изредка взбрыкивающий чрезмерным верноподданичеством, Машков без насилия над собой прожил довольно спокойную жизнь конформиста. К его творениям совкритикам и соглядатаям за искусством и придраться было не к чему (дореволюционные-то имели на него зуб) : натюрморт – самый безобидный жанр на все времена. Он и показатель мастерства, и добротный товар – словом, не абстракция какая-нибудь. Чтобы как-то сфокусировать творчество художника куратор выставки Кирилл Светляков навел на него три линзы, о чем и говорит название экспозиции «Илья Машков. Авангард. Китч. Классика».

Надо сказать, что эти три ярлыка лишь с некоторой натяжкой можно приклеить к Машкову. Ну какой там авангард? Авангард – это прорывы, это разные кандинские-малевичи-родченки…, а у Машкова модернизм с оглядкой на французских фовистов. Китч же залетел в заголовок из нашего времени. А по поводу «классики» до поры помолчим.

Истинный «цветовик», мастер «густопсовой живописи», Машков вошел в искусство посредством скандала. Несколько раз из Училища живописи, ваяния и зодчества его выгонял Серов, за что, может быть, молодой нахал и отомстил мэтру несколькими этюдами тощих серых натурщиц, как он думал, a la Serov. Скандальным же событием стала выставка «Бубнового валета», на которой молодежь показала мощь своих мышц (вспомним машковский «Автопортрет и портрет Петра Кончаловского», где оба позируют как спортсмены-натурщики; к сожалению, на выставке его нет), а также приятие не только низовой городской культуры с ее аляповатыми вывесками, дешевыми малярными афишами и «инсталляциями» из муляжей кондитерских и пр. изделий. И кстати, Машков в этом знал толк: с юных лет, еще живя «в уездном», он подрабатывал такой халтурой. Платоядно- вегитарианский мир стал почти на всю его жизнь пищей для творчества (полагаем, что не только для него).

Натюрморты за натюрмортами, похожи то на расписанные подносы, то на расставленные в витрине продукты, следовали в его творчестве один за другим, уступая время от времени место Новодевичему монастырю и видам швейцарских гор и озер. Но всегда с оглядкой на Сезанна. Вероятно, от того что в пейзаже с самим мастером из Экс-ан-Прованса ему было неловко конкурировать. Зато на просторах российских столов, подносов и витрин он был царем.

Если его модернистские обнаженные корчились под наплывами удержанных плохим рисунком диких красок (кажется, что по тяжести красочных слоев русские превосходили своих французских коллег-фовистов), то к выложенным на плоскости или перед фоном овощам и фруктам Машков относился почти с версальским почтением. Там нет никакого иного контента, кроме эстетическо-пластического. Только форма и цвет. При этом язык этой пластики, с позволения сказать, дикий, неорганичный. Как невозможно сопрягать латынь с протоиберским, так же курьезно подталкивать к встрече Сезанна с Матиссом на русской ниве. Это своего рода пластическая вульгата, если можно воспользоваться термином, относящимся к определению латыни, адаптированной некогда варварами. Но что делать? На этой «машковской вульгате» (как и на языке его коллег-«бубновых», Кончаловский и т.д.) учились многие наши левые художники 1950-60х годов. А мы от них не отрекаемся. Кажется, мы чуть приблизились к актуальности Машкова?

Как говорилось, Машков был конформистом. Но как следует из нашей печальной истории таким, оказывается, тоже было трудно жить. До поры до времени, понятно. Что наступило такое время именно для него, художник понял уже к середине 1930х годов. Необходимо было проявить лояльность. Ему, передавшему столько гонораров в свою станицу Михайловскую? Надо – значит надо. И Илья Иванович, скажем так, девственной политической ориентации, понял, что что-то или кого-то нужно лизнуть. Тут-то и появились его «шедевры» - прискорбно знаменитый натюрморт «Привет XVII съезду ВКП (б)» (1934) и «Советские хлебы» (1936) в двух видах (один из них в ГТГ).

Про «Привет…» страшно и смешно сказать. В принципе это алтарь, прочем неизвестно какому богу: Сталину, Ленину, Марксу, Энгельсу или самому съезду. Иконография, скажем очень поздняя, по-деревенски наивная, цветы от слезливых баб, бюстики вождей – от местых халтурщиков. Общее впечатление сельские поминки. Вопрос с бюстиком Сталина. Картина же до перестройки, кажется, не показывалось. С «хлебами» же все проще. Было два варианта «инсталляции» хлебов, которые художник сам заказал в пекарне. Хлебов столько, сколько их в том изобилии увидели только через 20 лет в фильме Кубанские казаки».

Все же для порядочного обзора нельзя упускать из виду две другие заявленные о художнике ипостаси: китч и классика. С классикой разбираться чрезвычайно сложно, поскольку в чистом виде ее в XX веке так и не было, были лишь подделки под нее. А на просторах тогдашнего современного искусства царили неоклассики: от энгризма и монументальных архаичных монстров Пикассо 1920-х годов до возвращения к классике Джорджо Де Кирико (лучше бы и не возвращался) и до придворных двору Муссолини художников «Новеченто» типа Аккиле Фуни.

Машков же решил вернуться к традиции, с которой он расплевался в молодости, в 1930-е годы. Прежние, «нэповские» натюрморты с дорогими безделушками и ортреты нуворишей (пардон, интеллигентных персонажей) в мехах уже (или пока?) не имели спроса\заказа. Помимо натюрморта единственный выход – пейзаж. И тут Илья Иванович потянулся к солнцу: он решил, что на южном берегу Крыма он покажет свое мастерство и верность современности. Современностью был Артек с его, по выражению Фаины Раневской «охапками пионеров». А новостью – живое пленэрное окружение. Пионеры как-то в силу массовости прошли, а вот пейзажи дребезжали всеми движениями кисти. Советский импрессионизм у Машкова не вышел. Как говорили древние: дважды в одну реку войти нельзя. Впрочем, Машков и в первый раз стоял только на берегу. Об этом, например, свидетельствуют и поздние пробы мастера митафизической живописи Джорджо Де Кирико вернуться к реализму. Вернулся, но довольно дрябло. Оказалось, дело в том, что почти невозможно из модернизма вернуться в традицию хотя бы не поранившись.

То же произошло и с Машковым, его крымские кисти дребезжали. Но не от жары… А теперь к китчу. Явленное к половине прошлого века понятие «китч» трудно приложимо к нашим реалиям первой трети прошлого века. У нас было свое определение – пошлость, слово практически не переводимое на другие европейские языки. Это хорошо продемонстрировал Набоков, рассказав о том, как некий немец из любви к своей пассии плавал под ее окнами, держа под мышкой двух лебедей. У Машкова же китч\пошлость естественные. Он оттуда вырос, там его среда. Это даже его почерк, его сигнатура. Посмотреть хотя бы «портрет жены художника Е.Ф. Федоровой Машковой (Дама с контрабасом)» 1915 года. Кресло карельской березы, пианино, контрабас платье из бархата и тут же – у ног портретируемой две огромные тыквы. Это что? Дары крестьян? Да это подпись художника, любителя овощей.

Машков был чудаком, эдаким мужичком со своим на уме. Он умел дурить, подтрунивать и подначивать.Так шутя или подначивая он написал портрет своего друга Адольфа Мильмана, своего товарища по «Бубновому валету». Искусствоведы давно из рот в рот передают: это начало русского кубофутуризма. Ну а если трезво посмотреть? Перед нами портрет бородатого персонажа о трех ликах ( один анфас, другой в три четверти, третий в профиль), за этой группой затылок того же персонажа. В глубине на фон три огромных лошадиных черепа. У квазииндийского божества оказывается четыре руки. Мы, конечно, знаем поговорку: конь о четырех ногах, но и он спотыкается. Если мы еще немного потревожим тень знатока «скрытого символизма» Эрвина Панофского, то мы придем к выводу, что на картине-портрете изображена аллегория русской тройки (кстати, таких «троек» в те времена было создано предостаточно). А тот череп (он в левом углу) служит предостережением о том как опасно русским любить быструю езду.

Кто бы это ни говорил! Машков из хоперской станицы!

Текст: Михаил БОДЕ, Москва

Иллюстрации: Михаил Боде, архив ПРИИСКА

На иллюстрации: И.И. Машков (1881 - 1944). Совесткие хлебы. 1936, х., м. (ГТГ)