Каждый путешественник в душе художник. И каждый художник в душе путешественник. Но далеко не каждому выпадает счастье убедительно совместить первое со вторым. Петербуржцу Андрею Кузнецову, ученику Владимира Шагина, «митьку» первого призыва «Кузярушке» сие удавалось и удаётся. Свойственная думающему русскому человеку «охота к перемене мест» счастливо для любителя изящных искусств современности год за годом воплощается в его живописных работах.

А. Кузнецов (1957). После дождя в Hartlepool (2018, бумага, м. 102х45).

Северо-Восточные берега Британии и знойное марево Баку как прежде пляжи Либавы и гавань Батума, вырываясь из временной оправы, из суеты и шума, в своей масляной ипостаси на бумажных листах дарят (если только хотите услышать) живую музыку красок, настроений путешествующего питерского художника. То есть того, кто неизбежно, каждым мазком, каждой линией своего произведения соотносит почему-то вдохновившую его новизну с привычной, повседневной сферой своего обитания.

А. Кузнецов (1957). Натюрморт с черепом и лампой на фоне Биби –Эйбата (2018, бумага, м. 102х45).

Возникают как бы два полюса. Один – открытый зрителю. Другой – незримый, угадываемый.

А. Кузнецов (1957). Отлив в Saltburn (2018, бумага, м. 102х45).

Как между плюсом и минусом электрического мира между этими полюсами неизбежно некое напряжение, в пространстве которого и разворачивается игра, предложенная художником своему зрителю. Цвет, свет, образы становятся персонажами, героями всякий раз нового музыкального спектакля. Но Андрей Кузнецов здесь не режиссер, не, простите банальность определения, продюсер. Он – декорация и он же рампа (да Да не обидится меня художник). Именно в его внутреннем мире танцуют искры высокого напряжения, преображающиеся в музыку. Ей-то, вроде бы каждый раз новой и делится художник со зрителем.

А. Кузнецов (1957). Вечер на кладбище у Биби –Эйбата (2018, бумага, м. 102х45).

То зурна каспийского татарина, то волынка обитателя британских берегов. Точно пробуют обе давнюю мелодию петербургских окраин, малость хмельную, но теплую и задушевную. Под приглушенный хор вечернего говора-перебора завсегдатаев трактира переливается рябью простодушная песня про «шар голубой», который «крутится-вертится хочет упасть».

Андрей Кузнецов (1957). Вероника и Таня пишут клиф в Saltburn (2018, бумага, м. 45х102).

Скольким светлым мыслям, скольким шедеврам русского искусства колыбелью были питерский трактир да ленинградская рюмочная, хотя бы та самая, что в паре шагов от станции метро Василеостровская! – и не надо, не надо мне пенять за пропаганду окаянного пьянства. Муза – барышня из своенравных, всякий её «хочет украсть», да не всякому она даётся…

Андрей Кузнецов. Художник и череп (2018, фотография).

Что показывают, читатель, твои продвинутые часы? Какую секунду-минуту, какой час, день, год? Какую геолокацию показывает твой смартфон? Забрось их в бакинские облака над Биби-Эйбатом, кинь в морской отлив йоркширского Солтберна, потому как нет банального времени в картинах Андрея Кузнецова. Здесь от Баку до британских морей лишь одно движение глаз.

А. Кузнецов (1957). Маяк в Whitby (2018, бумага, м. 45х102).

В минувшем году азербайджанский и английские циклы Андрей Кузнецов (1957) показал в питерском ТЦ Музей Митьков. В нынешнем редакция Прииска номинировала эти произведения на международный арт-конкурс Леонардо-2018, в котором принимают участие произведения, созданные в 2018 году (приём заявок завершается 30 апреля 2019 года).

Олег Серебряков, Таллин (текст).
Андрей Кузнецов, С-Пб. (иллюстрации).

На иллюстрации: А. Кузнецов (1957). Улочка в Баку (2018, бумага, м. 102х45).