В московской галерее «Открытый клуб», которую следовало бы, по правде, назвать институтом-тусовкой, открылась выставка «Пушкинская сюита», акварелей середины 1930-х годов Валентина Юстицкого (1892 – 1951). Художника, как теперь принято называть в Сети, почти забытого или малоизвестного. Однако для тех, кто знает о существовании в прежние времена объединений «4 искусства», «Группа 13» (кстати сейчас в Музее русского импрессионизма проходит ее выставка), это имя очень даже известно.

В мае же о Юстицком вспомнили благодаря сохранившейся в фонде «Семь ветров» подборке из нескольких десятков акварелей с тушью художника, буквально погоревшего в год юбилейный для роковой дуэли Пушкина. Юбилейный год для «нашего всего» для Юстицкого обернулся элементарной по тем временам 58-й статье: антисоветская пропаганда, к которой присовокуплялось 10 лет лагерей.

В наше время – сегодняшнее «московское» время – пожалуй, нет смысла выяснять, почему та или иная выставка открылась именно сейчас. Ответ и без того ясен: голод - элементарный культурный голод - когда нет надежды дождаться культурного продовольствия «оттуда», а приходится довольствоваться своим. То есть музеям и иным заметным частным арт-институциям нужно порыться и поскрести по сусекам, как и рекомендовал классик. Они и роют.

Хорошо, что проклюнулся благотворительный художественный фонд «Семь ветров» (его резиденция какая-то провинциальная, ну и слава богу – целее будет). Из переданных фонду папок с графикой Юстицкого выставили всего три-четыре десятка работ. Все они датированы 1935-1937 гг. То есть можно подумать, что художник, известный столичным издательствам (скажем, знаменитой «Academia»), готовился к некоему юбилейному увражу. Не тут-то было. Все это Юстицкий делал «в стол», для себя, для собственных комментариев к Пушкину. Кабы художник смог дожить до более нежных советских времен, он мог бы составить альбом типа «Мой Пушкин».

Как нормальный (это по тем-то временам) человек Юстицкий понимал, что его картинки не пройдут ни через какие худ- или редсоветы. Как видно по его графике. Его Пушкин – это романтический кавалер (он близок к «шевальрескам» художников типа Михаила Ксенофонтовича Соколова), он почти одной выездки с наездниками романтика Теодора Жерико, судя по лихости графических завихрений. Он видит мир людей и все его курьезы через лошадиный мир. Так же смотрел на этот мир великий английский лошадятник конца XVIII века Джордж Стаббс, писавший «парадные», «камерные» и «интимные» портреты лошадей.

Пушкин Юстицкого –это изящный кавалер, «жантийом», говоря по-французски, кто в мечтах о нимфах лесов и вод вполне легитимно портит крестьянских девок (что ради вдохновения позволительно), последователь и продолжатель Парни, игривый антиклерикал (сказку «О попе и …» мы помним, а он, художник, по ней сделал рисунок). А главное – его стиль, его отношение к графической пластике в той же пушкинской струе, что и сама пушкинская графика – всегда легкая, иной раз обремененная лишними кляксами, но так или иначе выстреливающая в нужном направлении.

Юстицкому очень не повезло. И во многих отношениях. Талантливый график (о его живописных работах мы не можем говорить), он попал под политический каток. Для следователя НКВД он был польским агентом – (Юстицкий типичная польская фамилия, а это уже…). Если копнуть глубже, то сын петербургского юриста (вспомним булгаковского Борменталя: «папа – судебный следователь»; на что профессор Преображенский реагирует: «… Дурная наследственность»). Тип странный, а по-советски ненужный человек, а потому и не нужный… в живых. Короче говоря, он из тех, кто окончил «факультет ненужных вещей».

Текст: Михаил Боде, Москва

Иллюстрации: Михаил Боде, архив Прииска

На иллюстрации: Пушкин и незнакомка. (Из Пушкинианы В. Юстицкого)