Обратились однажды журналисты к художнику Кёлеру, не простому профессору живописи, но учителю рисования великой княжны Марии Александровны, дочери действующего императора Всероссийского. Такой вот они, журналисты, любопытный народ. Мол, расскажи о себе, Иван Петрович. Составим мы биографический очерк и под твоим руководством и твоею редакциею нашим почтеннейшим читателям изложим. И художник... согласился! Почему бы нам сейчас, почти через полтора столетия, не открыть страницы почтенного журнала «Русская старина»?

1826-1839

Иван Петрович Кёлер родился 24 февраля в крестьянской семье, на казенной мызе близ Феллина (Лифляндской губернии). Семейство, кроме его, состояло из четырёх сыновей и двух дочерей; отец и мать — честные, терпеливые, трудолюбивые люди, в цвете лет и жизненных сил, довольствуясь немногим, не домогались большего, а потому и не ведали нищеты и крайности. В курной избе, в грубом одеяньи, питаясь плохим хлебом — родителям и детям жилось не худо; труд вперемежку с отдыхом развивал в них телесные силы, не нагнетая на развитие умственное. Грамотные родители, обучив чтению старших детей, возлагали на них обязанность передавать своё знание младшим. Старшая сеста Ивана Петровича, до пятилетнего его возраста, была его нянею и учительницею; на седьмом году он сам был пестуном и учителем младшего по себе ребенка. Через год, те же обязанности мальчик исполнял в отношении к своей малютке-племяннице. Ни от кого из детей своих отец и мать не требовали непосильных работ и никогда ни один из них не слышал от родителей грубого слова...

Помня себя с шестого года, Иван Петрович за все время пребывания своего в родительском доме не слыхал, чтобы отец или мать когда-нибуль сердились или возвышали голос на детей. Глубоко уважая память покойного своего отца, Иван Петрович с особенным чувством благоговения воспоминал и о своей доброй, безукоризненно нравственной и всегда справедливой матери. Строгая к детям, она не расточала без толку своих ласк и не часто наказывала детей. Поэтому дети знали цену первым и сознавали значение вторых. Шлепки, толчки и щипки были им неведомы; наказаниям телесным они почти не подвергались. С Иваном Петровичем эта неприятность случилась однажды за то, что он, вопреки запрещению матери, откусил незрелый яблок, не срывая его, впрочем, с дерева. Не в оправдание себе, а в уяснение сыну, добрая мать растолковала ему и нравственный вред непослушания, и физический вред от незрелых плодов...

Тихо, мирно, однообразно текла жизнь малютки Кёлера. Любя отца и мать, он полюбил труд и возненавидел праздность. В домашнем быту семейства Кёлеров соблюдался старинный местный обычай, садясь за трапезу читать молитву Господню и петь духовные гимны. Малейшая кроха хлеба, уроненная на пол, поднималась и, как бы для очищения, прикладывалась к губам. Трудовая кроха имела какое-то реглигиозное значение в глазах эстонцев-поселян. «Человек, который в силах работать, никогда не смеет назвать себя нищим»: это правило, вынесенное Иваном Петровичем из скромной, родимой избы — служило и служит ему руководством во всю его последующую жизнь...

Из отрадных воспоминаний детских лет Иван Петровчи рассказал следующее: Однажды, в Троицын день, старший брат, живший в Феллине подмастерьем у столяра, идучи к нам в деревню, вздумал потешить нас, братьев и сестер, приятным подарком. Накупив крендельков из пшеничной муки, он обвешал ими ветки молоденькой березки, срезанной им дорогою и принес ее к нам. Конечно,самая изящная рождественская елка, украшенная блестящими бомбоньерками и конфектами, не радует так детей родителей достаточных, как порадовала нас эта березка с крендельками. Чтобы дать понятие об этой радости, я должен объяснить, что насущный наш хлеб был с мякиною; чистый мы едали только по праздникам, но пшеничный, белый, был, поистине лакомством. Табак, водка, пиво, сахар, чай и кофе не были в употреблении, как в нашем семействе, так и у соседей; кабака поблизости не было. Строгая нравственность, как я полагаю, была оттого, что мы жили вдали не только от города, но даже от мызы, почти в лесах...

По девятом году молодого Ивана снарядили на житье в город. Старший брат, с дозволения хозяина своего, приютил мальчика в уголке мастерской. В досужие часы он учил брата немецкому языку и арифметике. В свою очередь Иван, не желая оставаться в долгу у брата, помогал ему по мере сил своих. Разлука с родительским домом в первые года нежнейшего отрочества имела огромное и, вместе с тем, благодетельное влияние на характер Ивана. Она развила в нем самостоятельность, пробудила энергию, сообразительность, расширила кругозор, а вместе с тем приучила к практическому взгляду на жизнь. Терпение, трудолюбие, честность и добрая нравственность — на них основывалась моральная гигиена молодого Кёлера...

Пробыв несколько времени в городе у брата, Кёлер поступил в элементарное Феллинское училище. Здесь он оставался недолго: учитель умер, а нового на его место не нашлось. Около этого же времени брат уехал из Феллина. Молодой Иван, поступивший из элементарного в уездное училище, переселился на житье к эконому купеческого собранитя Дербеку, которому родители Ивана Петровича платили ежегодно по 20 р. сер., доставляя кроме того, иногда, в дополнение платы, яйца, масла и другие продукты. Жизнь в доме купеческого собрания не мало способствовала ознакомлению нашего художника с основами общежития; влияла, без сомнения, и на развитие его эстетических инстинктов. Зала собрания заменяла и городской театр; в ней давали представления заезжие немецкие актеры, драматические и оперные, с антрепренером Кёлером, однофамильцем нашего художника. Плохо понимая немецкий язык, Кёлер менее восхищался драмами и комедиями, нежели операми...

В училище он провел три года, за которые добрый, заботливый отец переплатил сто рублей, прикопленные бережливостью и многими лишениями. Кёлер принадлежал к числу старательных и прилежных учеников. К сожалению, преподавание шло исключительно на немецком языке, с которым мальчик не мог сладить. Он «задалбливал» уроки на память, прекрасно отвечал их, не понимая и половины того, что говорил. Хотя за прилежание молодой Кёлер бывал награждаем книгами и в том числе русскою грамматикою, тем не менее его перевели из старшего в младший класс*..

Но Кёлер-отец, в три года истощивший последний рубль на воспитание сына, не имел средств даже и при бесплатном учении, покупать ему бумагу, книги и другие учебные пособия. Взятый из училища, молодой Кёлер был отдан родителями к управляющему мызой Фаберу, у которого Иван Петрович занимался письмоводством и бухгалтериею: переписывал бумаги, сводил счеты и т. д. В это же время в юноше обнаружились первые проблески способности к рисованию. Одним из первых опытов будущего художника был рисунок растения, скопированный им из сочинения Линнея «Ginera Plantarum”. Желая воспользоваться способностями Кёлера, управляющий поручал ему срисовывать заторные чаны, кубы и другие части аппаратов винокуренного завода. Эти рисунки были исполнены настолько отчетливо, что добрый управляющий Фабер, угадывая в молодом человеке несомненное дарование, задумал серьезно позаботиться о его будущности.

Занятия Кёлера по письмоводству окончились и тогда управляющий сказал ему: «Теперь надобно тебе подумать о будущем: чем тебе жить и чем быть?» - «Этого я и сам не знаю», - простодушно ответил мальчик. «Ты изрядно рисуешь... Не хочешь ли быть живописцем?» - «Нет, не хочу. Живописцы — грязные». - «Живописцы в Феллине простые; но ты можешь быть живописцем-художником, таким же, как и мой брат. Живописцы не грязные: они хорошие картины пишут». - «Тогда я с удовольствием буду живописцем». - Этот ответ, почти бессознательный, решил судьбу Кёлера. Начав с ремесла, он достиг до художества, точно так же, как посредственность или бездарность — начиная художеством кончает ремеслом... Родители без малейших противоречий приняли совет управляющего и решили отправить Ивана на выучку, в Венден. Крестьянин взялся доставить туда мальчика и в четверг, на Фоминой неделе, 6-го апреля 1839 года, Кёлер надолго выехал из родительского дома.

1839-1846

В Вендене Кёлер поступил в учение к «живописцу» Фаберу. Напоминаем читателю, что с этим званием Фабер соединял мастерство маляра и лакировщика. По части писания вывесок практика Фабера в Вендене была не велика; зато он расписывал стены, потолки, паркеты; красил и лакировал экипажи. Эта школа — азбука живописи ознакомила молодого Кёлера с составлением красок и набила ему руку. Через три года он уже настолько успел в «мастерстве», что получил от хозяина поручение написать декорации для заезжей труппы актеров. На первый случай, по собственному рассказу Ивана Петровича, ему пришлось написать несколько деревьев и пушку, игравшую хотя и немую, но очень эфектную роль в драме «Карл XII перед Рюгеном». Деревья наш пятнадцатилетний декоратор изобразил совершенно своеобразно: листки, обращенные к низу, висели как бы на ниточках; но зелены они были как бы настоящие деревья; сам Фабер и антрепренер труппы не судили строго этого первого опыта Кёлера. Зато пушка вышла из-под его ученической кисти очень удачно и на расстоянии, если не пушечного, то ружейного выстрела «имела вид» совсем как настоящая...

Владелец имения, называемого Венденский замок (Schloss Wenden), сенатор, граф Сиверс строил в своем парке православную церковь в русском стиле, украшенную внутри живописными орнаментами и изображениями херувимов. Заказ не стенную живопись взял на себя Фабер, нарочно для того выписавший искусного живописца из Риги. Но сколько ни старались художники из уездного и губернского города — головки херувимов выходили у них будто сердитые. Наконец Фабер предложил «своему Ивану» сделать хоть одну попытку, и работа Кёлера была настолько удачна, что заслужила похвалу не только учителя, но и самого графа Сиверса. Почтенный сановник удостоил юношу ласкового разговора и одобрения. Взяв его под руку, несмотря на красками испачканный халат мальчика, граф вместе с ним осматривал херувима, им написанного и по образцу которого все остальные были переписаны Кёлером. Можно представить, что происходило в юной душе счастливца при таком внимании и поощрении со стороны знатного вельможи...

Любимейшим единственным развлечением Ивана Петровича в праздничные дни были прогулки по окрестностям города, завлекавшие его иногда за много верст. Особенную прелесть и какую-то таинственность придавали загородным местностям развалины старинных рыцарских замков, каковы, кроме Венденского, Зегевольд, Трейден, Кремон; последний находится от Вендена в 35-ти верстах. По его словам, только по воскресеньям и по праздникам он чувствовал себя человеком, членом гражданской семьи, от которой все остальные дни был каким-то отщепенцем. Ребяческое опасение быть «грязным маляром», к крайнему его огорчению, оправдалось. В будни, с утра до ночи, ученики были облачены в тиковые халаты, до такой степени перемазанные и пропитанные красками, что они образовывали толстый слой чуть не в палец толщиною. Пересыхая и трескаясь, эта скорлупа крошилась и отставала пластами. Чистота рук, а иногда и лица вполне гармонировала с одеждою, пропитанною, кроме красок, тяжелым запахом скипидара, олиф и лака. Как быть: у всякого ремесла своя атмосфера!

Раз, в Троицын день, Иван Петрович вместе с товарищем отправился в Кремон, где кроме замка находится великолепный барский дом князей Ливен, а в нем прекрасная картинная галерея. Здесь-то он впервые увидел картины знаменитых художников разных школ и не мог передать словами произведенного на него впечатления... Точно его перенесли в какой-то сказочный мир. По его словам, если бы ему тогда предложили провести в этой галерее две недели без еды и питься, он согласился бы охотно, довольствуясь исключительно этой духовной пищей...

Прошло шесть лет со времени его поступления к Фаберу, и хозяин предложил ему приписаться подмастерьем к венденскому малярному цеху, и он удостоился этого звания по исполнении задачи, состоявшей в копии тушью какой-то мифологической фигуры. Но представление в цех произвошло по ошибке Фабера: он обчелся на целый год, так как Кёлер поступил к нему на семь лет. С детства, еще в родительском дому, привыкнув свято и ненарушимо соблюдать всякое обещание и условие, Кёлер предложил хозяину оставить его в своей мастерской еще на год. Фабер, разумеется, согласился, положив ему жалованься по 75 коп. в неделю.

На Фабера, кроме других общественных обязанностей, возложена была должность «марш-коммиссара». Она состоит в размещении по вольным квартирам приходящих на постой военных команд. К составу таковой принадлежал один юнкер, заболевший пятнистым тифом. Добрый Фабер, жалея одинокого молодого человека в дороге, ходил за ним — заразился, и, приехав домой, сам слег — и скончался в цвете лет, оставив жену и троих детей, из которых младшему было 10 лет. Не мог Кёлер покинуть этой семьи, не приведя в порядок дел по мастерской и, по мере сил, не позаботясь о ней, хотя бы на первых порах.

К числу значительных работ покойного хозяина принадлежали заказы в доме частной гимназии в «Биркен-ру» (в 3-х верстах от Вендена). Явясь к директору, Иван Петрович сказал, что хотя Фабер и умер, но работы по мастерской его не прекращаются и будут продолжаться по-прежнему. «Это посещение, - рассказывал Иван Петрович, - памятно мне потому, что я в квартире директора Голландера видел портреты, писанные с него и его семейства художником Петцольдом. Картины в галерее князя Ливена — произведения древних мастеров — казались мне, по их совершенству, недосягаемыми для подражания. Здесь же я видел произведения художника современного, живого, который может передать ученику великую тайну умения владеть кистью. «Если бы мне когда удалось научиться писать такие портреты», - думал я, любуясь работою Петцольда. Мысль о переселении в Петербург, посещавшая меня еще ранее, теперь окончательно во мне созрела. Приведя в порядок дела по мастерской покойного Фабера, я имел возможность похлопотать о себе и решился ехать в столицу, где проживал мой старший брат, столяр. Продав пальто и кое-какие из моих вещей, я собрал деньжонок на место на пароходе из Риги в Петербург и отплыл».

В октябре 1846 г. Кёлер с 75 копейками в кармане прибыл благополучно в Петербург.

Текст: статья из ж-ла "Русская старина" (с сокращениями и учетом требований современной орфографии)

Иллюстрации: архив Прииска, открытые источники, социальные сети

На иллюстрации: Реставрация фрески И. Кёлера в церкви Каарли (Таллин)